Это одноименная книга, воспоминание немецкого пехотинца, Бенно Цизера, — уникальное свидетельство, которому удалось выжить в Сталинградской битве. Он рассказывает о пути к Сталинграду, завершившемся для немцев грандиозным поражением. Перед Цизером предстал весь ужас, вся бессмысленность и безысходность войны. Битва, без всяких перспектив для немцев, захлебнулась в морс крови. В последний день января 1943 года 6-я германская армия сдалась русским у Сталинграда.
Не хочу вдаваться в полемику, мол кто прав, а кто виноват, что немцы захватчики и Гитлер - тиран, которого свет не видывал. Но давайте вспомним, что и на стороне нашего врага воевали самые обычные люди, у которых были сыновья и дочери, сестры и братья, матери и отцы, жены.
Это лишь подтверждает бессмысленность этой войны, как и любой другой. Ненависть может только посеять саму себя. И через годы и годы, десятилетия вражда только разрастется с новой силой. Свежий пример "нелюбви" западно-украинцев к коммунистам и наоборот.
Я выбрал эту книгу не даром, прочитав ее, она зацепила всего меня. Мой родной дед воевал и остался жив. Его брат погиб, у него была жена и ребенок.
Нет у человеческой войну правды. Нет, есть только слезы и вымышленные идеалы. Которые попираются сыновьями и дочерьми "победителей".
Отрывок из книги:
Она склонилась надо мной и нежно погрузила пальцы в мои волосы, но сразу ничего не сказала. Наконец шепотом неуверенно произнесла:
— Там очень жутко — на этом фронте?
Погруженный в мысли, я играл волнистыми локонами волос, которые ниспадали на ее лоб. Что мне было сказать? Я вспомнил белое как мел лицо сержанта Фогта, у которого были оторваны ноги, умолявшего Францла пристрелить его, чтобы облегчить мучения; я вспомнил, как Францл беспомощно и ошеломленно смотрел на него, не зная, что делать; потом перед моим мысленным взором предстал санитар с носилками, который подошел и тут же ушел, потому что возиться с Фогтом было бы пустой тратой перевязочного материала. Я подумал о страхе, непрекращающемся страхе.
— Это не шутки. — Сказал я так тихо, что она могла бы меня и не услышать. — Видишь ли, Улли, — продолжал я, — смерть ужасна, когда слышишь, как стонут и кричат умирающие, а ты ничем не можешь им помочь. Но на этом ужас не кончается. Может быть, ты на самом деле не представляешь себе, что я имею в виду, ты не знаешь, на что это похоже. Это нечто большее, чем сама по себе смерть, которая тебя настигает... Никогда не забуду первого умершего на моих глазах человека, русского. Я к нему хорошо присмотрелся и подумал, что так мало времени прошло с того момента, когда он еще был живым человеком. Это почему-то задело меня за живое. Потом я видел все больше и больше мертвых, и прошло не много времени до того, как я обнаружил, что смотрю на них как на прах, неотличимый от комьев земли, в которую они ложатся: они будто и не были живыми вовсе.
Да, становишься невосприимчивым к смерти. Не так давно мы ехали на грузовиках по узкой, ухабистой дороге — слишком узкой для того, чтобы водители могли свернуть в случае необходимости. Посередине одной колеи лежал мертвый русский, и в конце концов тяжело груженные грузовики впереди нас переехали его, так что он был размазан по земле, как блин. Мы сидели позади в своем грузовике, а один из солдат рассказывал смешную историю. Мы видели мертвого русского и под своим грузовиком тоже, который переехал его, но солдат продолжал рассказывать не прерываясь, а мы все смеялись там, где было смешно.
Даже такая смерть еще не так страшна, как та, когда ты в первый раз видишь убитого немецкого солдата, и глядишь на него, лежащего там в такой же, как у тебя, форме, и думаешь, что и у него тоже остались мать и отец, может быть, сестры, может быть, он даже из одного с тобой города.
Но привыкаешь и к этому и начинаешь смотреть на себя наравне со всеми другими, и русскими и немцами, лежащими мертвыми в своей военной форме. Ты просто еще один кусок земли.Потом однажды тебе это станет чуждо. Говоришь с одним из своих друзей, а он вдруг скорчится, опустится вниз кулем, мертвее мертвого. Это настоящий ужас. Видишь, как другие перешагивают через него, как через камень, и вдруг понимаешь, что твой друг умер точно так же, как и другие, — я имею в виду тех, о которых привык думать как о никогда и не живших, как о кусках земли. Но ты точно знаешь, что этот человек жил: ты с ним разговаривал всего минуту назад. А теперь впервые осознаешь с полной уверенностью, что лежащим тут мог быть ты сам. Вот когда тебя охватывает настоящий ужас, и после этого начинается сплошной кошмар; никогда не прекращается подлинная боязнь быть уничтоженным, страх перед безжалостным небытием, страх при мысли о том, что в любой момент ты можешь стать одним из тех неодушевленных предметов, которые никогда не были живыми существами.
— Дорогой, — шептала она. — Ты правда меня любишь?
— Ах, Улли, родная!
Солнце теперь уже скрылось за горизонтом, и стало прохладно. Улли тесно прижалась ко мне. Через сплетение веток деревьев виднелось небо, озаренное красным цветом заката.
— Ангелы сегодня пекут свой хлеб, — нежно прошептала она.
Где я слышал эти слова совсем недавно? Ну конечно от Зандера, в тот вечер, когда он был убит.
